Он пропел это
в кругу юргенсоновских гостей, небольшим, но свежим своим голосом, аккомпанируя
себе сам и, как всегда, несколько спеша. Оплывали свечи в канделябрах
беккеровского рояля, бросая свет на его лицо, в котором он старался, в то время
как произносил эти безнадежные слова, сохранить выражение спокойствия. «В
России всякий мало-мальски благородный человек непременно сочинил хотя бы один
романс», — говорил он потом, кланяясь дамам. А симфоническая
поэма — «страстная, сердечная» — кусками, темами, отрывками посылалась в
Петербург, на суд Балакирева. Это он дал ему сюжет «Ромео и Джульетты». Опять
она посвящалась ему, и он опять не был доволен. Вместе с Бородиным
Балакирев приезжает в Москву, и отношения его с Чайковским из приятельских
стали дружескими — не слишком ли серьезными? — думал Чайковский, которого
Балакирев немного утомлял своей резкостью, нетерпимостью, пристрастиями. Когда
он уехал, Чайковский облегченно вздохнул. Но в ответ на посылку первых
набросков «Ромео» опять заскрипел — уже в письмах — настойчивый голос: «Первая тема мне
совсем не по вкусу. Она не представляет ни красоты, ни стиля. Что касается h-moll'ной темы, то это не тема, а очень красивое вступление в тему. Первый Des-dur очень красив, хотя гниловат, а второй Des-dur просто прелесть». (Наконец-то! Впрочем, Балакирев был неравнодушен к Des-дур'ной тональности, он просто требовал иногда от людей Des-dur'a.) Но дальше опять: «Одно только скажу вам против этой темы: в ней мало
внутренней душевной любви, а только фантастическое страст- 93 ное томление, даже чуть-чуть с итальянским
оттенком». Словом — не потрафил,
надо опять менять. И Чайковский снова высылает в Петербург измененную
партитуру; Балакирев требует вычеркнуть финальные аккорды (они, видите ли,
играют в Петербурге без этих финальных аккордов и выходит куда лучше). А после
уничтожения аккордов оказывается, что Балакирев все-таки советует подождать с
печатанием партитуры и опять что-то исправить... Холодный ветер дует
между Петербургом и Москвой и студит безрадостную переписку. Чайковский
начинает бояться, что ему, после всех этих советов, станет немило его последнее любимое детище. Но оно приносит ему начало
славы: его играют в Москве, играют в Петербурге, и в первый раз музыка
Чайковского раздается с эстрад Германии: летом, в Берлине, Чайковский продает
право издания «Ромео» Боку.
